Неточные совпадения
— Ну, да если голод и смерть грозят, нужно же что-нибудь предпринимать. Я спрошу,
не может ли брат мой
через кого-либо в городе выхлопотать какую-нибудь должность.
Так что бедный путешественник, переехавший
через границу, все еще в продолжение нескольких минут
не мог опомниться и, отирая пот, выступивший мелкою сыпью по всему телу, только крестился да приговаривал: «Ну, ну!» Положение его весьма походило на положение школьника, выбежавшего из секретной комнаты, куда начальник призвал его, с тем чтобы дать кое-какое наставление, но вместо того высек совершенно неожиданным образом.
Но, увы! комендант ничего
не мог сказать мне решительного. Суда, стоящие в пристани, были все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже
не начинали нагружаться. «
Может быть, дня
через три, четыре придет почтовое судно, — сказал комендант, — и тогда — мы увидим». Я вернулся домой угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.
Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю ее мебель. На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставив в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой;
через десять минут он захрапел, но я
не мог заснуть: передо мной во мраке все вертелся мальчик с белыми глазами.
Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет право… то есть
не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть…
через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной,
может быть, для всего человечества) того потребует.
Не то чтоб уж я его очень терпеть
не мог, но
через него, однако, и вышла эта ссора моя с Марфой Петровной, когда я узнал, что она эту свадьбу состряпала.
Запустив же руку в боковой карман пальто, он
мог и конец топорной ручки придерживать, чтоб она
не болталась; а так как пальто было очень широкое, настоящий мешок, то и
не могло быть приметно снаружи, что он что-то рукой,
через карман, придерживает.
— Вы думаете, — с жаром продолжала Пульхерия Александровна, — его бы остановили тогда мои слезы, мои просьбы, моя болезнь, моя смерть,
может быть, с тоски, наша нищета? Преспокойно бы перешагнул
через все препятствия. А неужели он, неужели ж он нас
не любит?
При последнем стихе: «
не мог ли сей, отверзший очи слепому…» — она, понизив голос, горячо и страстно передала сомнение, укор и хулу неверующих, слепых иудеев, которые сейчас,
через минуту, как громом пораженные, падут, зарыдают и уверуют…
Затем она еще раз гордо и с достоинством осмотрела своих гостей и вдруг с особенною заботливостью осведомилась громко и
через стол у глухого старичка: «
Не хочет ли он еще жаркого и давали ли ему лиссабонского?» Старичок
не ответил и долго
не мог понять, о чем его спрашивают, хотя соседи для смеху даже стали его расталкивать. Он только озирался кругом разиня рот, чем еще больше поджег общую веселость.
Катерина Ивановна ужасно обрадовалась ему, во-первых потому, что он был единственный «образованный гость» из всех гостей и, «как известно,
через два года готовился занять в здешнем университете профессорскую кафедру», а во-вторых потому, что он немедленно и почтительно извинился перед нею, что, несмотря на все желание,
не мог быть на похоронах.
Вероятно, вы сами, мадемуазель,
не откажетесь подтвердить и заявить, что призывал я вас
через Андрея Семеновича единственно для того только, чтобы переговорить с вами о сиротском и беспомощном положении вашей родственницы, Катерины Ивановны (к которой я
не мог прийти на поминки), и о том, как бы полезно было устроить в ее пользу что-нибудь вроде подписки, лотереи или подобного.
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом,
через две улицы, —
может быть, безо всякой цели, а
может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С того вечера он здесь
не был и мимо
не проходил.
Именно: он никак
не мог понять и объяснить себе, почему он, усталый, измученный, которому было бы всего выгоднее возвратиться домой самым кратчайшим и прямым путем, воротился домой
через Сенную площадь, на которую ему было совсем лишнее идти.
Через минуту на пороге показался и Лебезятников; в комнату он
не вошел, но остановился тоже с каким-то особенным любопытством, почти с удивлением; прислушивался, но, казалось, долго чего-то понять
не мог.
Он был как бы сам
не свой. Он даже и на месте
не мог устоять одной минуты, ни на одном предмете
не мог сосредоточить внимания; мысли его перескакивали одна
через другую, он заговаривался; руки его слегка дрожали.
— И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! — в отчаянии воскликнул он
через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, — вот ты ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я скажу тебе? Ничего ведь ты
не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся… из-за меня! Ну вот, ты плачешь и опять меня обнимаешь, — ну за что ты меня обнимаешь? За то, что я сам
не вынес и на другого пришел свалить: «страдай и ты, мне легче будет!» И
можешь ты любить такого подлеца?
— Поверьте мне, это было невольно… я
не мог удержаться… — заговорил он, понемногу вооружаясь смелостью. — Если б гром загремел тогда, камень упал бы надо мной, я бы все-таки сказал. Этого никакими силами удержать было нельзя… Ради Бога,
не подумайте, чтоб я хотел… Я сам
через минуту Бог знает что дал бы, чтоб воротить неосторожное слово…
Через шесть месяцев, однако, так как никто
не мог заменить Наталью, она была возвращена в двор и в прежнюю должность.
Через неделю бабушка
могла плакать, и ей стало лучше. Первою мыслию ее, когда она пришла в себя, были мы, и любовь ее к нам увеличилась. Мы
не отходили от ее кресла; она тихо плакала, говорила про maman и нежно ласкала нас.
Славянин-гувернер
через полчаса нашел своего воспитанника на лестнице и долго
не мог понять, злится он или плачет.
Она видела по лицу Вронского, что ему чего-то нужно было от нее. Она
не ошиблась. Как только они вошли
через калитку опять в сад, он посмотрел в ту сторону, куда пошла Анна, и, убедившись, что она
не может ни слышать, ни видеть их, начал...
— Нет, я
не могу! — сказал Левин вскакивая. — Так
через четверть часа вы будете?
— Полно, Кити. Неужели ты думаешь, что я
могу не знать? Я всё знаю. И поверь мне, это так ничтожно… Мы все прошли
через это.
И вдруг ему вспомнилось, как они детьми вместе ложились спать и ждали только того, чтобы Федор Богданыч вышел зa дверь, чтобы кидать друг в друга подушками и хохотать, хохотать неудержимо, так что даже страх пред Федором Богданычем
не мог остановить это
через край бившее и пенящееся сознание счастья жизни.
— Здесь лошадь Ma-к… Мак… никогда
не могу выговорить это имя, — сказал Англичанин
через плечо, указывая большим, с грязным ногтем пальцем на денник Гладиатора.
Лидия Ивановна
через своих знакомых разведывала о том, что намерены делать эти отвратительные люди, как она называла Анну с Вронским, и старалась руководить в эти дни всеми движениями своего друга, чтоб он
не мог встретить их.
Он шел
через террасу и смотрел на выступавшие две звезды на потемневшем уже небе и вдруг вспомнил: «Да, глядя на небо, я думал о том, что свод, который я вижу,
не есть неправда, и при этом что-то я
не додумал, что-то я скрыл от себя, — подумал он. — Но что бы там ни было, возражения
не может быть. Стоит подумать, — и всё разъяснится!»
— Хорошо тебе так говорить; это всё равно, как этот Диккенсовский господин который перебрасывает левою рукой
через правое плечо все затруднительные вопросы. Но отрицание факта —
не ответ. Что ж делать, ты мне скажи, что делать? Жена стареется, а ты полн жизни. Ты
не успеешь оглянуться, как ты уже чувствуешь, что ты
не можешь любить любовью жену, как бы ты ни уважал ее. А тут вдруг подвернется любовь, и ты пропал, пропал! — с унылым отчаянием проговорил Степан Аркадьич.
— Перестаньте! Возможно ли, чтобы вы удовольствовались такою скромною деятельностью, и
не сами ли вы всегда утверждаете, что для вас медицина
не существует. Вы — с вашим самолюбием — уездный лекарь! Вы мне отвечаете так, чтобы отделаться от меня, потому что вы
не имеете никакого доверия ко мне. А знаете ли, Евгений Васильич, что я умела бы понять вас: я сама была бедна и самолюбива, как вы; я прошла,
может быть,
через такие же испытания, как и вы.
Всех подстреленных уток мы, конечно,
не достали: легко подраненные ныряли; иные, убитые наповал, падали в такой густой майер, что даже рысьи глазки Ермолая
не могли открыть их; но все-таки к обеду лодка наша
через край наполнилась дичью.
Недавно еще, проезжая
через местечко ***, вспомнил я о моем приятеле; я узнал, что станция, над которой он начальствовал, уже уничтожена. На вопрос мой: «Жив ли старый смотритель?» — никто
не мог дать мне удовлетворительного ответа. Я решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей и пустился в село Н.
Мужик гнал лошадь
через дорогу, но лошадь
не могла сдвинуть воз, потому что заднее колесо соскочило.
Лидия, все еще сердясь на Клима,
не глядя на него, послала брата за чем-то наверх, — Клим
через минуту пошел за ним, подчиняясь внезапному толчку желания сказать Борису что-то хорошее, дружеское,
может быть, извиниться пред ним за свою выходку.
Через полчаса он убедил себя, что его особенно оскорбляет то, что он
не мог заставить Лидию рыдать от восторга, благодарно целовать руки его, изумленно шептать нежные слова, как это делала Нехаева. Ни одного раза, ни на минуту
не дала ему Лидия насладиться гордостью мужчины, который дает женщине счастье. Ему было бы легче порвать связь с нею, если бы он испытал это наслаждение.
Через месяц Клим Самгин
мог думать, что театральные слова эти были заключительными словами роли, которая надоела Варваре и от которой она отказалась, чтоб играть новую роль — чуткой подруги, образцовой жены.
Не впервые наблюдал он, как неузнаваемо меняются люди, эту ловкую их игру он считал нечестной, и Варвара, утверждая его недоверие к людям, усиливала презрение к ним. Себя он видел
не способным притворяться и фальшивить, но
не мог не испытывать зависти к уменью людей казаться такими, как они хотят.
«Кончу университет и должен буду служить интересам этих быков. Женюсь на дочери одного из них, нарожу гимназистов, гимназисток, а они,
через пятнадцать лет,
не будут понимать меня. Потом — растолстею и,
может быть, тоже буду высмеивать любознательных людей. Старость. Болезни. И — умру, чувствуя себя Исааком, принесенным в жертву — какому богу?»
— Это они хватили
через край, — сказала она, взмахнув ресницами и бровями. — Это — сгоряча. «Своей пустой ложкой в чужую чашку каши». Это надо было сделать тогда, когда царь заявил, что помещичьих земель
не тронет. Тогда,
может быть, крестьянство взмахнуло бы руками…
— Имею основание, — отозвался Дьякон и, гулко крякнув, поискал пальцами около уха остриженную бороду. —
Не хотел рассказывать вам, но — расскажу, — обратился он к Маракуеву, сердито шагавшему по комнате. — Вы
не смотрите на него, что он такой якобы ничтожный, он — вредный, ибо хотя и слабодушен, однако —
может влиять. И — вообще…
Через подобного ему… комара сын мой излишне потерпел.
Вообще она знала очень много сплетен об умерших и живых крупных людях, но передавала их беззлобно, равнодушным тоном существа из мира, где все, что
не пошло, вызывает подозрительное и молчаливое недоверие, а пошлость считается естественной и только
через нее человек
может быть понят.
«Наша баррикада», — соображал Самгин, входя в дом
через кухню. Анфимьевна — типичный идеальный «человек для других», которым он восхищался, — тоже помогает строить баррикаду из вещей, отработавших, так же, как она, свой век, — в этом Самгин
не мог не почувствовать что-то очень трогательное, немножко смешное и как бы примирявшее с необходимостью баррикады, — примирявшее,
может быть, только потому, что он очень устал. Но, раздеваясь, подумал...
— Это я тоже шучу. Понимаю, что свататься ты
не намерен. А рассказать себя я тебе —
не могу, рассказывала, да ты —
не веришь. — Она встала, протянув ему руку
через стол и говоря несколько пониженным голосом...
Самгин пробовал убедить себя, что в отношении людей к нему как герою есть что-то глупенькое, смешное, но
не мог не чувствовать, что отношение это приятно ему.
Через несколько дней он заметил, что на улицах и в городском саду незнакомые гимназистки награждают его ласковыми улыбками, а какие-то люди смотрят на него слишком внимательно. Он иронически соображал...
— Ну да, понятно! Торговать деньгами легче, спокойней, чем строить заводы, фабрики, возиться с рабочими, — проговорила Марина, вставая и хлопая портфелем по своему колену. — Нет, Гриша, тут банкира мало, нужен крупный чиновник или какой-нибудь придворный… Ну, мне — пора, если я
не смогу вернуться
через час, — я позвоню вам… и вы свободны…
— Значит, сейчас позвоним и явится покупатель, нотариус Животовский, спекулянт, держи ухо остро! Но, сначала, Клим Иванович, на какого черта тебе тысячи денег?
Не надобно тебе денег, тебе газета нужна или — книгоиздательство. На газету — мало десятков тысяч, надо сотни полторы, две. Предлагаю: давай мне эти двадцать тысяч, и я тебе обещаю
через год взогнать их до двухсот. Обещаю, но гарантировать —
не могу, нечем. Векселя
могу дать, а — чего они стоят?
— Я упала, как слепая, когда лезла
через забор, — сказала она, всхлипнув. — Как дура. Я
не могу идти…
Самгин сочувственно улыбнулся,
не находя, что сказать, и
через несколько минут, прощаясь с нею, ощутил желание поцеловать ей руку, чего никогда
не делал. Он
не мог себе представить, что эта женщина, равнодушная к действительности, способна ненавидеть что-то.
Самгин начал рассказывать о беженцах-евреях и, полагаясь на свое
не очень богатое воображение, об условиях их жизни в холодных дачах, с детями, стариками, без хлеба. Вспомнил старика с красными глазами, дряхлого старика, который молча пытался и
не мог поднять бессильную руку свою. Он тотчас же заметил, что его перестают слушать, это принудило его повысить тон речи, но
через минуту-две человек с волосами дьякона, гулко крякнув, заявил...
Вскоре все заговорили о Пугачеве. Толки были различны. Комендант послал урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседним селениям и крепостям. Урядник возвратился
через два дня и объявил, что в степи верст за шестьдесят от крепости видел он множество огней и слышал от башкирцев, что идет неведомая сила. Впрочем,
не мог он сказать ничего положительного, потому что ехать далее побоялся.
— Поздно рассуждать, — отвечал я старику. — Я должен ехать, я
не могу не ехать.
Не тужи, Савельич: бог милостив; авось увидимся! Смотри же,
не совестись и
не скупись. Покупай, что тебе будет нужно, хоть втридорога. Деньги эти я тебе дарю. Если
через три дня я
не ворочусь…